Концепция первобытного мышления Леви – Брюля


СОДЕРЖАНИЕ

Введение……………………………………………………………………..…….3
1 КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ИДЕОЛОГИИ И ПРОБЛЕМА ВЛИЯНИЯ РЕЛИГИОЗНОЙ ИДЕОЛОГИИ НА ПРОЦЕССЫ ПЕРВОБЫТНОГО МЫШЛЕНИЯ
2 ФОРМИРОВАНИЕ ПЕРВОБЫТНОГО МЫШЛЕНИЯ
2.1 Формирование мышления и знания на основе достижений предшествующих поколений
2.2 Обряды «посвящения» и мировоззренческое значение религиозной идеологии
Заключение
Список литературы

ВВЕДЕНИЕ

Изучая действия, посредством которых общественный коллектив добывает себе пищу, Леви- Брюль фактически столкнулся не с дологическим и мистическим по своему характеру мышлением первобытного человека, а с двумя аспектами первобытного мышления, детерминированными исторически: аспектом рационального мышления, обусловленного процессами труда и связанной с ними познавательной деятельности, и аспектом иррационального мышления, порождаемого чувством бессилия человека в борьбе с природой. Исходя из фактического материала, Леви-Брюль писал: «Успех зависит здесь (в охоте и рыболовстве,— А. А.) от известного количества объективных условий, от наличия дичи или рыбы в определенном месте, от предосторожностей, которые дают возможность не вспугнуть их при приближении, от силков и западней, расставленных для поимки, от метательных снарядов и так далее. Для мышления низших обществ, однако, эти условия, будучи необходимыми, не являются достаточными. Требуется наличие еще и других условий. Если последние не будут соблюдены, то пущенные в ход средства и приемы не достигнут цели, какова бы ни была ловкость охотника или рыболова. В отношении охоты первым условием является выполнение над дичью магического действия, которое обеспечивает наличие этой дичи, независимо от ее воли…».
Цель данной работы изучить концепцию первобытного мышления Леви – Брюля.
Для достижения поставленной цели решим следующие задачи:
— рассмотрим концептуальный характер идеологии;
— рассмотрим формирование мышления;
— рассмотрим обряды «посвящения» и мировоззренческое значение религиозной идеологии.
При изучении выбранной темы и написании курсовой работы использован список литературы, который приведен в конце работы.

1 КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ ХАРАКТЕР ИДЕОЛОГИИ И ПРОБЛЕМА ВЛИЯНИЯ РЕЛИГИОЗНОЙ ИДЕОЛОГИИ НА ПРОЦЕССЫ ПЕРВОБЫТНОГО МЫШЛЕНИЯ

Корни «бизоньей пляски» и «медвежьи пляски» мандалов и обряда, хронологически отстоящих друг от друга на огромном расстоянии, как мы видим, идентичны и имеют в равной мере социальный характер. Они связаны исторически с определенными, конкретными проявлениями бессилия человека в борьбе с природой. Но Леви-Брюля это мало интересует, и он не склонен придавать этому значение. Его внимание привлекает только формальная сторона этих обрядов и представлений, указывающая на кардинальное будто бы несовпадение между нашим и первобытным мышлением. Поэтому-то в своей попытке охарактеризовать качественное своеобразие первобытного мышления, проявляющего себя в описанных Кетлином обрядах, Леви-Брюль и говорит: «Для прелогического мышления нет простого изображения, так как изображение сопричастно подлиннику и, наоборот, оригинал сопричастен изображению; поэтому для индейца обладать изображением означает в известной мере обеспечить себе обладание оригиналом. Мистическая партиципация и придает силу и смысл описанным выше действиям».
Рассматривая односторонне, только с этой позиции проблему первобытного мышления, Леви-Брюль отождествляет с этим аспектом мыслительной деятельности первобытного человека все содержание мышления, а затем и сознания примитивного общества. На основе такого одностороннего преувеличения иррационального аспекта, заслоняющего собой все остальное, и возникает известная характеристика первобытного мышления как прелогичеческого. На том же конструируется Леви-Брюлем и основной закон этого мышления — закон мистической партиципации (сопричастности) всего, что дано в представлении. Качественное своеобразие, отличающее первобытное мышление от нашего, приобретает вид непроходимой пропасти, хотя сам Леви-Брюль это и оспаривает, а вопрос о генетической связи одного с другим начисто снимается. В самом деле, если в основе наших представлений и понятий лежит объективная реальность внешнего мира, а первобытное мышление этого лишено полностью, не имеет под собой решительно никакой объективной основы, то спрашивается, в чем же можно видеть преемственность общественной практики человека, а следовательно, и поступательное развитие общества?
Вот здесь-то и возникает роковой для всей концепции Леви-Брюля вопрос: как может существовать и развиваться общество, если для него опыт как объективная реальность не существует, не имеет никакого значения?
Мнение Леви-Брюля о том, что «мышление первобытных людей непроницаемо для опыта» и «опыт не в состоянии их ни разуверить, ни научить чему-нибудь», может относиться, как мы видели выше, лишь к одному аспекту мышления — иррациональному, а вовсе не ко всему мышлению в целом, и потому оно, вполне естественно, не соответствует данным истории материальной культуры и общественно-исторического развития мышления.
Поступательное развитие общества, его материальная и духовная культура опирались и не могли не опираться на опыт, на общественно-историческую практику людей, а опыт и практика исходили из логики объективного мира, из объективных свойств и отношений действительности, то есть предметов и явлений окружающего мира. Леви-Брюль и его последователи упускают из виду это обстоятельство, а оно, как мы видели выше, является решающим для научного познания проблемы первобытного мышления.
Так как в основе практической деятельности людей лежат изначально потребности материальной жизни, а производство материальной жизни всегда и при всех условиях является общественным производством, то и человеческое мышление, как мы видели выше, есть с самого начала социально обусловленный процесс, а его рациональная основа отражает структуру физического мира и целенаправленную трудовую связь человека с естественной средой. Леви-Брюль, как и все прочие исследователи домарксистского периода, совершенно пренебрегает влиянием деятельности человека на его мышление. Имея в виду такого рода исследователей, Ф. Энгельс писал: «Они знают, с одной стороны, только природу, а с другой — только мысль. Но существеннейшей и ближайшей основой человеческого мышления является как раз изменение природы человеком, а не одна природа как таковая, и разум человека развивался соответственно тому, как человек научался изменять природу».
Природа и труд человека определяют логический характер развития мышления, ибо законы внешнего мира, как отмечал В. И. Ленин, суть основы целесообразной деятельности человека. «Человек, — указывает он,— в своей практической деятельности имеет перед собой объективный мир, зависит от него, им определяет свою деятельность». Труд и жизнь были бы невозможны, если бы мышление человека не отражало естественных свойств и отношений внешнего мира, закономерностей природы. Техника потому и служит целям человека, подчеркивал В. И. Ленин, что ее характер, состав соответствуют внешним условиям — законам природы.
Ставя перед познанием определенные жизненно важные задачи, практика подсказывала людям и конкретные, как мы видели выше, возможности решения этих задач. Проверяя на практике правильность результатов познания, человек отбрасывал нерациональное, сохранял и развивал все практически полезное. В этом диалектическом единстве труда и познания зарождалась и развивалась материальная и духовная культура человеческого общества.
В попытках понять смысл реально данного первобытный человек не без трудностей и противоречий, ощупью и догадкой вынужден был на первых порах преодолевать узость границ своего трудового опыта, опираясь на который он с помощью воображения «домысливал» по-своему природу, ставя на место реальных связей воображаемые, искал причинную связь, исходя из своих исторически ограниченных познаний, и добивался объяснения цепи причин, основываясь на своей реальной общественной жизни.
Опыт в тех условиях не мог еще предотвратить установление сознанием случайных и нереальных связей, поэтому наличие наряду с реалистическими представлениями также и представлений фантастических было для того времени вполне закономерным. Как показывают материалы этнографии и фольклора, первоначально реалистическое и фантастическое были объединены в познании одним общим стремлением уловить объективную связь отношений и свойств окружающего мира. В этих попытках заглянуть за пределы опыта человек опирался на реальные процессы жизни, ибо воображение создает только то, что ему под-сказывает действительность, а сознание никогда не может быть чем-либо иным, как только осознанным бытием. Поскольку бытие людей есть реальный процесс их жизни, а сознание развивается изначально как осознание ближайшей чувственной среды и органической связи с другими лицами и вещами, представления человека об этой связи могли развиваться первоначально лишь в форме отождествления природы и человека. На это указывали К. Маркс и Ф. Энгельс. «Здесь, как и повсюду, — писали они, — тождество природы и человека обнаруживается также и в том, что ограниченное отношение людей к природе обусловливает их ограниченное отношение друг к другу, а их ограниченное отношение друг к другу — их ограниченное отношение к природе, и именно потому, что природа еще почти не видоизменена ходом истории; но с другой стороны, сознание необходимости вступить в сношения с окружающими индивидами является началом осознания того, что человек вообще живет в обществе».
Возникающие на этой первичной основе представления человека об окружающей и своей собственной природе, а также о природе своего социального бытия, своих связей и отношений с другими индивидами, принимают постепенно характер систематизированного отражения общественного бытия в форме определенных концептуальных представлений и понятий, выражающих восприятие человеком мира, его этические, эстетические и религиозные воззрения.
Заслуга Леви-Брюля, как уже было сказано, состоит в том, что он подчеркнул своими исследованиями значение психологической стороны первобытного сознания, в частности значение аффекта, эмоций в первобытных верованиях, но он при этом мистифицировал мышление, а вместе с ним и все сознание первобытного человека, отождествляя их целиком с иррациональным аспектом чувств, представлений и понятий первобытных людей. Согласно теории Леви-Брюля первобытное мышление и первобытная религия одинаково характеризуются магическими и дологическими коллективными представлениями, подчиненными закону партиципации (сопричастия). Коллективные представления выражаются, по мнению Леви-Брюля, в языке, обычаях, верованиях.
Но в том, общественные, представления создаются не отдельной личностью, а обществом в целом, что они составляют неотъемлемый элемент всякого восприятия первобытного человека и получаются им преемственно по цепи поколений, в этом Леви-Брюль, безусловно, прав, а попытка изучения этих вопросов на широком этнографическом материале составляет наиболее интересную часть его исследований.

2 ФОРМИРОВАНИЕ ПЕРВОБЫТНОГО МЫШЛЕНИЯ

2.1 Формирование мышления и знания на основе достижений предшествующих поколений

Подчеркивая значение общественно-исторической преемственности в опыте человечества, К. А. Тимирязев говорил: «Если заурядный, но получивший современное образование человек обладает в наше время сведениями о природе, которым позавидовал бы Аристотель, то причина тому лежит не в исключительном каком-нибудь умственном превосходстве, даже не в том, что непосредственно окружало его в период его личного развития, а, конечно, в тех двадцати двух веках, которые недаром же прожило с тех пор человечество».
А мы знаем, что человек, как это неоднократно подчеркивал еще К. Маркс, по самой своей природе является существом общественным, и поэтому любое проявление его индивидуальной жизни в конечном счете оказывается проявлением общественной жизни.
Субъективное есть, следовательно, не только и не столько индивидуальный опыт, сколько общественно-исторический опыт человечества, преемственно унаследованный субъектом и объективизированный в его мозгу. В этом смысле субъект как социальная личность как бы стоит на плечах предшествующих поколений, а его представления и понятия, так же, как и все другие виды психической деятельности, оказываются опосредствованными всей суммой духовных и материальных благ, завоеванных человечеством в его общественно-исторической практике.
Говоря об общественно-историческом опыте человечества, А. Н. Леонтьев отмечает: «Люди каждого последующего поколения начинают свою жизнь в мире предметов и явлений, созданных предшествующими поколениями. Участвуя в труде, производстве и различных формах общественной деятельности, они усваивают богатства этого мира и таким образом развивают в себе те человеческие способности, которые в этом мире кристаллизованы, воплощены. Так же обстоит дело и с развитием их мышления и приобретением знаний. Никакой личный опыт человека, как бы богат он ни был, не может, конечно, привести к тому, что у него сформируется отвлеченное логическое или математическое мышление и самостоятельно сложится система понятий. Для этого потребовались бы не одна, а тысяча жизней. В действительности мышление и знания у людей каждого последующего поколения формируются на основе усвоения ими уже достигнутых успехов познавательной деятельности прежних поколений».
Условия социальной среды таковы, что человек с детских лет окружен многовековой человеческой культурой, и, по словам Сеченова, «ему преподносят и делом и словом готовые формы чужого опыта, снимая с его слабых плеч тяжелый труд дознавания собственным умом».
Развивая эти мысли И. М. Сеченова, Е. А. Будилова особое внимание обращает на роль языка, посредством которого передается и воспринимается опыт предшествующих поколений, завоевания общественно-трудовой практики человечества. «С того момента, — пишет она, — как ребенок овладеет речью, происходит величайший перелом в его жизни. В языке он находит закрепленную опытом прошлых поколений людей систему общественного отражения внешнего мира. Язык удовлетворяет требованиям развивающейся мысли ребенка к абстрагированию и обобщению чувственных данных. Будучи средством «умственного общения», речь позволяет человеку уже с детских лет усваивать знания, накопленные человечеством.
Мы знаем, что, начиная с первых шагов человеческой истории, передача опыта по цепи поколений, его расширение и обогащение проходят красной нитью через все памятники истории и особенно ярко и убедительно отражаются в развитии орудий труда. Уже на шелльском ручном рубиле отчетливо видны следы преемственности опыта. На это указывает устойчивый характер этой формы орудий труда, воспроизводившейся без каких-либо существенных изменений на протяжении многих веков.
Создание специализированных орудий охоты было, судя по всему, одной из наиболее важных задач для людей мустьерского времени. Поиски в этом направлении человек начал еще с ашельской эпохи, когда охота на крупных животных, ставших основным источником существования человека, потребовала, естественно, более совершенного оружия. Осмысляя отдельные практически полезные наблюдения, в частности зависимость характера сколов от формы кремневого желвака, от направления и силы удара по нему отбойником, человек эпохи мустье, как уже отмечалось выше, пришел к правильному выводу о необходимости предварительной обработки желвака для удобства последующего скалывания с него имеющих более правильную форму кремневых пластин. Человеку в конце концов удалось найти рациональную форму для первичной заготовки — так называемый мустьерский дисковидный нуклеус. После этого появилась возможность создания первых специализированных орудий: остроконечника — колюще-режущего орудия, использовавшегося преимущественно в качестве наконечника для копья, и скребла, предназначенного для обработки продукции охоты, прежде всего шкур животных.
Исчерпав рациональные возможности мустьерской техники, люди начали поиски еще более совершенных приемов производства каменных орудий и, как мы уже говорили, достигли в этом больших успехов, освоив технику отжима тонких, удлиненных пластин и изготовления из них наконечников различной формы.
Узкий и тонкий наконечник наиболее удобен для поражения зверя. Однако, передавая свой опыт из поколения в поколение, люди не могли не заметить, что эта форма наконечника, рациональная в одном отношении, оказывается неудобной в другом: тонкие кремневые наконечники легко ломались, о чем свидетельствуют многочисленные находки ломаных наконечников на стоянках того времени. Поскольку кремень был недостаточно пластичным, тогда как форма орудий оказалась наиболее целесообразной, возникла необходимость замены кремня менее хрупким материалом. Убедившись на опыте многих поколений, что недостатки кремня могут быть преодолены использованием рога и кости, человек уже с ориньякской эпохи начал все чаще и чаще прибегать к этому новому материалу. Завоевывая все более прочные позиции, рог и кость в мадленскую эпоху становятся основным материалом для производства орудий.
Если мы вспомним, сколько тысячелетий отделяет мадленскую культуру от шелльской, то легко представим себе, какое огромное время занял охарактеризованный выше путь накопления трудового опыта и обусловленных им развития мышления и обогащения положительных зна-ний. За это время успело смениться бесчисленное множество поколений людей, последовательно передававших свои достижения друг другу.
Выше уже говорилось также о том, что прогресс в технике изготовления орудий труда повлек за собой общественное разделение труда с основанной на нем половозрастной дифференциацией населения. Эта дифференциация, определяющая место и роль в общественной жизни отдельных возрастных и половых групп, оформлялась особыми посвятительными обрядами, известными в литературе под названием инициации.

2.2 Обряды «посвящения» и мировоззренческое значение религиозной идеологии

Обряды инициации, отражающие и идеологически закрепляющие отношения раннеродового общества, отчетливо фиксируются памятниками позднего палеолита. На это указывают некоторые детали обрядовых действий того времени, остатки которых были обнаружены в пещерах Тюк д’Одубер и Монтеспан.
О генетической связи между обрядами, отраженными в упомянутых пещерах и обрядами инициации, писал в свое время Штрелов, исследуя австралийские тотемические мифы и связанную с ними процедуру обрядового действия. Доказательство того же можно найти и в комплексе памятников пещеры Монтеспан.
Леви-Брюль справедливо поставил эти обряды в связь с коллективными представлениями, то есть формами общественного сознания, но сами коллективные представления он ограничил, к сожалению, лишь областью религии и потому его общие выводы получили явно односторонний характер. Но в рамках чисто религиозного аспекта мышления отмеченные им на этнографическом материале состояния первобытной психики, безусловно, представляют большую научную ценность. Он справедливо отмечает, что в этих состояниях первобытной психики элементы познавательный и эмоциональный настолько сливаются, что идеи и образы предметов становятся неотделимыми от чувств, эмоций, страстей, которые этими идеями и образами предметов вызываются. А так как им в религиозном мышлении приписываются мистические свойства, то все это — и идеи, и чувства — приобретает в сознании первобытного человека императивный характер. Вот что писал Леви-Брюль по этому поводу: «… коллективные представления достаточно часто получаются индивидом при обстоятельствах, способных произвести глубочайшее впечатление на сферу его чувств. Это верно, в частности, относительно тех представлений, которые передаются члену первобытного общества в тот момент, когда он становится мужчиной, сознательным членом социальной группы, когда церемонии „посвящения» заставляют его пережить новое рождение, когда ему, подчас среди пыток, служащих суровым испытанием его нервам, открываются тайны, от которых зависит сама жизнь данной общественной группы. Трудно преувеличить эмоциональную силу этих представлений. Объект их не просто воспринимается сознанием в форме идеи или образа. Сообразно обстоятельствам теснейшим образом перемешиваются страх, надежда, религиозный ужас, пламенное желание и острая потребность слиться воедино с „общим началом», страстный призыв к охраняющей силе; все это составляет душу этих представлений, делая их одновременно дорогими, страшными и в точном смысле священными для тех, кто получает посвящение. Прибавьте к этому церемонии, в которых эти представления периодически, так сказать, драматизируются, присоедините к этому также хорошо известный эффект эмоционального заражения, происходящего при виде движений, выражающих эти представления, то крайне нервное возбуждение, которое вызывается переутомлением, пляской, явлениями экстаза и одержимости, все то, что обостряет, усиливает эмоциональный характер коллективных представлений: когда в перерывах между этими церемониями объект одного из этих представлений выплывает в сознании первобытного человека, то объект этот никогда, даже если человек в этот момент один и совершенно спокоен, не представится ему в форме бесцветного и безразличного образа. В нем сейчас же поднимется эмоциональная волна, менее бурная, без сомнения, чем во время церемонии, но достаточно сильная для того, чтобы познавательный феномен почти потонул в эмоциях, которые его окутывают».
У Спенсера и Гиллена эти сложные церемонии приобщения индивида к тотемической группе описаны подробно, со всеми деталями обрядового действия. Начиная с 10— 12-летнего возраста мальчики у австралийских аборигенов оставляли стан матери и переходили в ведение мужчин. Их дальнейшее воспитание и обучение становится общественным делом и целиком подчиняется задаче подготовки будущих охотников, составляющих основное ядро мужской половины общественной группы. Социальное «рождение», связанное с приобщением к тотемической группе, регламентируется определенными трудовыми навыками и общественными нормами поведения. Чтобы мужчина мог занять в обществе равное с другими положение, одного физического рождения оказывается недостаточно. Родившись физически, он должен достичь состояния возмужалости и всем своим поведением доказать, что может быть во всех отношениях полноценным членом общества: выносливым и умелым охотником, мужественным и стойким при любых обстоятельствах, дисциплинированным в общественном быту, способным пойти на необходимые самоограничения. Эти социальные требования к индивиду регламентируют его поведение в обществе и подчиняют воспитание молодежи потребностям общественной жизни. В этих требованиях и самом процессе социального и трудового воспитания аккумулируются все рациональные стороны мировоззрения первобытного общества: знания, опыт, мораль и прочие.
Установление определенных правил перехода в возрастную категорию взрослых являлось, следовательно, для первобытного общества естественной необходимостью. Выполнение этих правил было как бы проверкой готовности индивида, а сам переход — своего рода приобщением к тотемической группе. В рамках тотемического мировоззрения приобщение может мыслиться только через посредство тотема. С этими представлениями связывается вся обрядовая сторона инициации, в них отражаются и идеологически закрепляются отношения реальной жизни, характерные для раннеродового общества. С соблюдением требований мифологической интерпретации кровнородственной структуры тотемической группы и характерных для нее общественных отношений посвящаемому сообщается все необходимое об установлениях  жизни, к активному участию в которой он призывается, переходя отныне в число взрослых мужчин. Отношения реальной жизни, проецируемые через мифологию во времена первопредков-тотемов, как бы снова возвращаются через обряд к реальной жизни, освящая и закрепляя существующий в обществе порядок.
Изложение тотемической мифологии и иллюстрирующие содержание мифов пантомимы длятся на протяжении многих дней, чередуяс/ с рядом других деталей обрядового ритуала. Пение и пляски, дополняемые многими другими элементами сложного ритуала, постепенно приближают посвящаемого к решающей части церемонии — обряду обрезания. Великий дух Тванирика должен «унести» посвящаемого и совершить над ним операцию обрезания. Раздается голос приближающегося Тванирика — страшный шум и рев, издаваемый деревянными гуделками — ревунами, — и все женщины и непосвященные прячутся в шалашах. Вой ревунов становится все сильнее, приближаясь из темноты ночи к посвящаемому. На месте посвящения вспыхивают ярким пламенем подожженные загородки. Посвящаемый со стоическим спокойствием ждет страшного духа, который идет к нему, возвещая о своем приближении нагоняющим ужас голосом и пламенем загоревшихся загородок.
Если в обстановке оглушающего воя ревунов, мрачной темноты ночи и полыхающего пламени посвящаемый стоит безмолвно, как велено ему старшими, и взрослые мужчины видят, что мужество и выдержка его остались до конца инициации ничем не поколебленными, считается, что юноша достоин вступить в число взрослых. Его несут к оператору, который оттягивает у посвящаемого крайнюю плоть и отрезает ее небольшим кремневым ножом.
Физическое и духовное испытание, которым подвергается посвящаемый, обреченный в период инициации на продолжительный пост, доводит его до такого состояния прострации, из которого возвращение к жизни выглядит как своего рода воскресение из мертвых. В тотемической интерпретации посвящения это так и воспринимается: прежняя сущность посвящаемого умирает, а его воскресение после посвящения считается актом вселения в него тотема.
Обряды инициации, которыми оформляется переход молодых в разряд взрослых полноправных членов тотемической группы, справляются раздельно для каждого полового подразделения тотемической группы. Мужчины не могут касаться тайн посвящения в женской половине группы, а женщины — в мужской. Религиозные санкции в этом отношении настолько строги, что о попытках их нарушения не может быть и речи.
Половозрастное разделение исторически связано с экономической необходимостью для данного общества естественного разделения труда. Формы разделения труда, по полу и возрасту являются для австралийцев объективно необходимым условием развития общественного производства. В этом легко убедиться по той картине кочевой жизни австралийских аборигенов, которую так обстоятельно описали Б. Спенсер и Ф. Гиллен. Сложные представления о приобщении к тотему и связанная с этими представлениями обрядовая сторона отражают и закрепляют идеологически отношения реальной жизни, стадиально характерные для раннеродового общества.
Рациональные знания и опыт, полученные на основе •трудового воспитания, приобретают под влиянием обрядов «посвящения», а затем и всех других религиозных обрядов, к участию в которых посвященный систематически привлекается, определенную мировоззренческую окраску.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Хочет того Леви -Брюль или не хочет, но фактически он ведет речь о проблеме соотношения рационального и иллюзорного, стихийно-материалистического и идеалистического в первобытном мышлении и о социально-исторических причинах, порождающих эти два аспекта мыслительной деятельности первобытного человека. К этому в сущности и приводит Леви-Брюля фактический материал, хотя он сам и толкует его односторонне идеалистически. Он обращается к «бизоньей пляске» манданов, описанной Кетлином, но упускает из виду те конкретные ситуации производства материальной жизни, которые порождают чувство бессилия, а на его основе — религиозные представления и соответствующий им указанный обряд. У манданов этот танец устраивался тогда, когда бизоньи стада удалялись от стойбищ индейцев, и имел целью магическим путем вернуть добычу, обеспечив успех в охоте. Бизоны обычно перекочевывали по степям с востока на запад и с севера на юг, но при определенном стечении обстоятельств могли изменять маршрут миграций, оставляя манданов без пропитания. Поэтому-то их магический охотничий обряд, известный в литературе под именем «бизоньей пляски», и представлял, по меткому определению Леви-Брюля, своего рода драму или вернее пантомиму, изображающую «дичь и участь, которой последняя подвергается, когда она попадает в руки индейцев». Этот танец, исполнявшийся, как говорит Кетлин, «с целью заставить бизонов появиться», во многих отношениях весьма примечателен, и Леви-Брюль приводит его подробное описание, цитируя указанную работу Кетлина. В каждом туре пляски участвует от пяти до пятнадцати манданов. На головах у них — шкуры с голов бизонов или заменяющие их маски с рогами. В руках — оружие, которым обычно пользуются при охоте на бизонов. Танец со сменяющимися группами танцоров длится непрерывно до тех пор, пока не появятся бизоны, — иногда две, а то и три недели. Он изображает охоту. Когда кто-либо из танцующих устает, он имитирует падение. Тогда в него пускают стрелу с затупленным наконечником. Он падает, подражая бизону. Присутствующие оттаскивают упавшего за ноги из круга, копируя свежевание бизона. Потом его отпускают, а освободившееся место в кругу занимает кто-нибудь другой. У Кетлина же Леви -Брюль находит и аналогию этому обряду в «медвежьей пляске» сиуксов, которая длится в течение нескольких дней перед отправлением на охоту. Пляска сопровождается хоровой песней, обращенной к духу медведей с целью расположить его к себе. Это считается непременным условием удачной охоты. Один из главных колдунов одевается в шкуру медведя, а многие другие участники пляски надевают на лицо маски, изготовленные из шкур с голов медведей. Танцоры точно имитируют движения медведя, когда он сидит на задних лапах и настороженно оглядывается по сторонам.
Уместно подчеркнуть, что нарисованные Кетлином картины обрядовых действий сиуксов и манданов удивительно напоминают то, что говорят нам памятники позднего палеолита. Медвежий танец сиуксов составляет прямую аналогию обрядам, совершавшимся в «зале медведя» пещеры Монтеспан, а «бизонья пляска» манданов — такую же аналогию обрядам в «зале бизонов» пещеры Тюк д’Одубер. В генетическом плане охотничьи обряды индейцев и обряды охотничьей магии эпохи позднего палеолита, равно как и условия совершения тех и других, во многом тождественны друг другу. В палеолитическое время огромные стада бизонов тоже кочевали с места на место в зависимости от времени года, и удача в охоте в такой же мере зависела от массы случайностей, которые человек не всегда мог предвидеть, а тем более предупредить. Это единство указанных обрядов и лежит в основе отражающихся в них концептуальных представлений.

СПИСОК ЛИРЕРАТУРЫ

1. Анисимов А. Ф. Исторические особенности первобытного мышления. Ленинград: Наука, 1971г.
2. Борисковский П. И. Древнейшее прошлое человечества. Л.—М., 1957г.
3. Будилова Е. А. Рефлекторная теория мышления. М., 1966г.
4. Ефименко А. П. Первобытное общество. Киев, 1953г.
5. Леви – Брюль Л. Первобытное мышление. М., 1930г.
6. Леонтьев А. Н. Человек и культура. М., 1961г.

Если вы думаете скопировать часть этой работы в свою, то имейте ввиду, что этим вы только снизите уникальность своей работы! Если вы хотите получить уникальную курсовую работу, то вам нужно либо написать её своими словами, либо заказать её написание опытному автору:
УЗНАТЬ СТОИМОСТЬ ИЛИ ЗАКАЗАТЬ »